А вот это почище будет: из детских воспоминаний Лукьяна Тимофеича Лебедева, называющего себя Ти­мофеем Лукьяновичем из «самоумаления»: у него обе ноги целы, на виду, и ни одной деревянной. А между тем, в 12-м году в Москве французский шассер навел на него пушку — эта пушка нынче в Кремле, одинна­дцатая от ворот, французский фальконет — и отстрелил ему ногу «так для забавы». Поднял он свою ногу и пошел домой — да по дороге, помнит, еще в лавочку забежал хлеба купить, очень голодно было. А потом по­хоронил ее на Ваганьковом кладбище, поставил над ней памятник; с одной стороны: «здесь погребена нога кол­лежского секретаря Лебедева», а с другой: «покойся милый прах до радостного утра». И служит ежегодно по ней панихиду, нарочно для этого в Москву ездит.

А что такое жизнь — суть жизни — «дело жиз­ни» — не одно ли это мое вдохновение? от умиле­ния моего? Иначе и «открывать»-то, пожалуй, нечего.

«Тунеядец», история XII века, объявил сам собой и без всякого принуждения, что укокошил и съел лич­но (не вдруг съел, конечно, а были и консервы и колбаса) и в глубочайшем секрете 60 монахов и не­сколько младенцев (мясо чересчур приторное), штук 6, не больше; до светских же взрослых с этой целью никогда не касался. А объявил монахам же, когда от съеденных и памяти не осталось: «волею Божиею про­пали». А иначе он и не мог поступить по общему убеждению — по «общей связующей мысли». И по этой общей связующей мысли его или сожгли живьем или «святым» объявили.

В коловращении людей такая общая связующая мысль на аркане водит человека и арканом погоняет. И закон саморазрушения, как и самосохранения, оба одинаково сильны в человечестве и неизменны.

«Несчастный»! «Несчастными» называются все осуж­денные преступники: пойманные — пойманные разбой­ники, воры и мошенники — им с крестом подают мило­стыню. (Я долго хранил «копеечку» — на этапе мне по­дали, заветная, счастливая, как веревка с повешенного). И один такой «несчастный» убил каких-нибудь 12 душ и заколол штук 6 детей — «единственно для своего удо­вольствия».

Но не все ли равно, для своего ли удовольствия или из самосохранения, как тот, вынужденный бедностью, или по закону разрушения — потоньше будет всяких и удовольствий и оберега, человек попал в выкиды­ши — какими словами встречает он восходы и закаты?

В Москве в 40-х годах прошлого века жил доктор Гааз, ездил он по тюрьмам и острогам, не пропускал ни одной арестантской отправки в Сибирь. У него не было различия в преступлениях, звал всех «голубчики». И так до самой смерти. Его знали по всей России и в Сибири все преступники.

«У него (не у Гааза, а у Павлищева) была всю жизнь какая-то особенная нежность ко всему угнетен­ному и природой обиженному, особенно к детям».

А называется такое чувство «единичная милосты­ня» в противоположность организациям общественной помощи. Это тоже в самой природе человека: «желание прямого влияния одной личности на другую» и моя непосредственная воля поправить какие-то ошибки уже не человеческие или восстанавливать что-то, устраняя изводящее душу: «почему?».

И разве это поле не богатое для «открывания» жизни?

Начало XVIII века, Петербург: Степан Глебов по­сажен на кол, просидел 15 часов в шубе на морозе и помер «благодушно». А Ипполит — «этот завистли­вый червь, перерванный надвое, с кашлем» фордыбачится: ему обязательно подай людей — сострадание, и деревья — природу, отказавшую ему в жизни.

Но кого мне больше всех жалко — это я точно о себе рассказываю, о своей ночной тихой жалобе — «терпели­вые души»: с какой покорностью и горьким смирением они проходят в жизни, стараясь быть как только можно незаметное, они идут со своей белой палкой — болью -палкой под этот ползучий голос нежданных-негаданных напастей, и все как бы ищут чего-то: как бы потеряли что-то. И в ответ мне — я разглядел — усмешка.

Хаос, сумбур, сердечная бурда, беспорядок. Мои разбитые мысли и этот неподвижный взгляд. И все это замечай и все предугадывай.

И все торопятся, бегут за счастьем.

«Лучше быть несчастным, но знать, чем счастли­вым и жить... в дураках».

Но ведь это оклик приговоренного, кричит «выки­дыш» — для него весь мир из одних счастливых. А я еще живой, загадываю с вечера на утро, жду — я согласен на «дурака», тем более, что и знать-то по-настоящему нечего.

И все мы торопимся, бежим за счастьем.

И за каждым у нас «тихими стопами» следует неизбежное — наша судьба, чтобы и счастливых и не­счастных в свой черед задавить, как муху.