РИТА МАРГО

Я себя, ей-богу, по праву считаю выше всей этой среды - не нравственными достоинствами, конечно \об этом Богу судить\, а развитием: что их веселит, то мне скучно, разговоры их, мысли их - для меня бесцветны и мелки, тон их - низок, образование совершенно ничтожное, самостоятельности никакой, зато чванство и глупые выходки.
Давка у Кренхена, где раздают воду в стаканы, ужасная.

Старичок юрко протиснулся в центр толпы. Все движения его были изумительно отлажены. Сам же он от старости как будто вылинивал и все более становился похожим на тень. Он ничем не болел, но на воды каждый год ездил оттого, что это было недорого и полезно. Каждодневное толкание у источника физически укрепляло дряхлевшие уже мышцы, старичок как бы на время утрачивал свою бесплотность.

Хуже всего хлопочут теснятся женщины и старики немцы. Отдает стакан и толкается, и руку протягивает, и весь дрожит.

Физическое возбуждение от давки также оживляло и чувства.
Толпа подхватывала и держала на собственном весу, как горькие волны Мертвого моря, на которых не утонешь.
Старик в это время видел себя сидящим на летней старой веранде. Лучи косые и ему лет тридцать, не больше. И никакого вина, карт и женщин: к женщинам старик давно охладел, а вино доктор запретил. И он ест капусту со свининой, которое тоже нельзя, но это помимо его воли. Старик почувствовал нечто похожее на половое влечение. Чувство это было сильным, но лишенным объекта. Старик так удивился, что оперся рукой на плечо стоявшего впереди бородатого худого мужчины.

Немцы до того грубо воспитаны \все\, что если он стоит сзади кого бы то ни было в ряду и ждет очереди, то, так как он держит в руке стакан и от нетерпения непрерывно поднимает его, чтоб показать, что он ждет, то, чтоб не держать стакан на весу, он и кладет обыкновенно свою руку со стаканом на плечо впереди стоящего. Я этого не позволил и прочел немцу наставление, что он дурно воспитан. Немец вспыхнул и ответил мне, что здесь места нет для салонных вежливостей.

Такой день нужно было отпраздновать. Старик отправился в ресторан обедать. Для этого он решил использовать брошенный императором гульден.
У цветника, разбитого рядом с рестораном старичок столкнулся с доктором Ортом, который никак не ответил а его вежливый поклон, продолжая что-то высматривать за бликующим стеклом ресторана.
Патриотических чувств ветерана эмских вод хватило на то, чтобы меню было преимущественно национальным, даже любимое шампанское решено было заменить кислым рейнским, в угоду имперским традициям. И свинину с кислой капустой.
Публика была обыкновенная в это время дня, когда еще не принято пить много спиртного. Впрочем, все места были заняты.

Этот Эмс - страшно дорогой городишко. Я очень много плачу, всякий из этих немцев считает себя за доходную статью и безо всякого стыда приписывает на счете то, что ты никогда не брал, надеясь, что ты не проверишь. Свинское, подлое место, подлее которого нет на свете!
В эту жару у меня и аппетит стал хуже, и желчи больше. А здесь аппетит дело важное: главнейший признак, что воды действуют. Здесь вообще чувствую, что как будто мне больше воздуху дышать. Но что за подлый здесь воздух.
Я не только не пополнел, но еще похудел. Раздражительность мою приписываю леченью.

У окна ЦЕНТРАЛЬНОГО ресторана сидела садовница доктора Орта, сверля уставшим взглядом косого официанта. Старичок занял покойный столик в углу, за которым никого не было.
Вошел худой бородатый русский писатель, уселся неподалеку, но, как показалось старику, нарочито повернувшись спиной. К писателю тут же подошел косоглазый официант и незаметно положил возле столового прибора свою тетрадь, на которой большими буквами было написано: "Рассказы и элегии".
Тут же откуда-то взялась небольшая толпа русских, которая облепила бородатого со всех сторон, так что он вынужден быть доедать, прикрыв рот рукой - так ему было неловко.

В table d^hote, рядом со мной, одно многочисленное русское семейство, заметил я, ищет моего знакомства. Ну и пусть. Но я ни слова еще не сказал, а мне, встречаясь, все начинают кланяться. Отец семейства /егоза ужанейшая/ полез заговаривать о литературе/.

- СКАЖИТЕ, ОТЧЕГО У ВАС В РОМАНАХ ПОЛОЖИТЕЛЬНО НИ ОДНОГО , ТО ЧТО НАЗЫВАЕТСЯ, ГЕРОЯ НЕТ, ОДНИ ТОЛЬКО НЕРВНЫЕ ТИПЫ? НА КОГО ЖЕ ТОГДА РАВНЯТЬСЯ МОЛОДЕЖИ? - спрашивал, потея от собственной значительности, глава семейства.
- Я НЕ ПИШУ КНИГ ДЛЯ МОЛОДЕЖИ, - уклончиво отвечал Достоевский, поднимаясь со стула и отыскивая глазами возможность отступления. Возможность отыскалась. Достоевский оказался рядом со старичком. Старичок, принужденно глядя в тарелку, испуганно ел свинину. Достоевский побагровел:
- ЭТО ЧЕРТ ЗНАЕТ ЧТО ТАКОЕ!
Старичок захрипел, поперхнувшись куском мяса. Зажатый в кулачке гульден с процарапанным крестом выпал из обмякших позрачных пальцев и закатился между половиц.
В это же самое мгновение краснолицая женщина в смешной розовой шляпке вскочила из-за своего столика и бросилась со столовым ножом на косого официанта.
На перерез ей выскочил неизвестно откуда взявшийся доктор Орт. Орт как муха в паутине завяз в кофте садовницы, но воображал обратное:
- ГРЕТА, Я ВАМ ДОБАВЛЮ ДЕСЯТЬ ГУЛЬДЕНОВ... ЕСЛИ ДЕЛО В ДЕНЬГАХ... Я ВАС НЕДЕЛЮ НЕ ВИЖУ... ПЕТУНЬИ ПОГИБНУТ...
Грета бессмысленно поводила сумасшедшими глазами. Курт наблюдал, потирая пальцем переносицу.
Достоевский колотил поперхнувшегося немца по суховатому загривку. Старичок хрюкнул и затих.
- ЕСЛИ ХОТИТЕ, Я ДАЖЕ ГОТОВ ЖЕНИТЬСЯ, - продолжал лепетать Орт из бездн и недр Гретиной кофты.
- ЭТО КАКОЕ-ТО РОМАНТИЧЕСКОЕ СВИНСТВО! - простонал Достоевский и выскочил вон.
Дед лежал на полу. Тетрадка Курта - на столе.
Грета и Орт у окна, Орт, стоя на коленях, обнимал Гретину юбку. Грета поспешно пыталась понять, какую выгоду сулит ей и ее крестьянской семье такой поворот дел. И, подумав, сказала одно:
- ВАМ, КОНЕЧНО, ВИДНЕЕ...
Орт просиял.
Косой официант вместе с русским полным господином вынесли труп деда. Публика поспешно занимала освободившиеся столики.

Сегодня утром встало яркое солнце, а теперь опять ветер, и немцы, и облака. Грустно здесь.